Спасибо Саше за то, что начала вспоминать в себе художника. Какое-то забытое чувство беззаботного вдохновения вперемешку с горечью: почему мне тогда, в детстве, никто не сказал, что если я вижу мир иначе, то его можно и рисовать по-другому, по-своему?.. Сейчас только остается наслаждаться пережитым, т.к. ни карандаш, ни краски уже толком не даются. Радоваться иногда, что мама всё ещё не выбросила мои детские рисунки. И ещё просматривая документальные фильмы о полузабытых биографиях художников и искать в них новые значения.
Ван Гог напишет о Гогене: “Этот наш друг любит дать почувствовать, что хорошая картина равноценна хорошему поступку. Он не то чтобы прямо это говорит, но, в общем, трудно, имея с ним дело, не думать о какой-то моральной ответственности.” И сам Гоген: “Линия – это и есть цвет, потому что она создается только контуром пятен”, или “Квадратный сантиметр зеленого посреди зеленого сукна бильярда зеленее, чем изолированный в пространстве”, или “Уродливое может быть прекрасным, миловидное – никогда.”
Мда… только в нашем мозгу звук, цвет, ощущения, запах и (возможное, но неэквивалентное, «итого») вербальзированный образ объединяются, а снаружи человек как робот с ограниченным набором функций: одно касание может быть толчком к сотням воспоминаний, но чаще всего передать эти образы невозможно.
Обед. Темно, потому что электрическое освещение утомило и его выключили, а окон нет, тихо, потому что половина сотрудников до работы не добралась, а клиенты тем более сидят по домам, и мурашки по коже – то ли от холода, то ли от Цветаевой.
«…Думаю, что даже платьице на ней было не театральное, не нарочное, а собственное, летнее, — шестнадцатилетнее, может быть?
— Ходил на спектакль Второй студии. Видал Вашу Сонечку…
Так она для всех сразу и стала моей Сонечкой, — такая же моя, как мои серебряные кольца и браслеты — или передник с монистами — которых никому в голову не могло прийти у меня оспаривать — за никому, кроме меня, не-нужностью.»
М. Цветаева, «Повесть о Сонечке» .
Мне конечно про «летнее, – шестнадцатилетнее» понравилось. А потом уже рассуждения про «её». И тут мне пришло в голову, что это и подсознательное, и уже мода такая. После отмены социально разрешенного владения другим человеком – крепостничества и рабства – появилось социальное неразрешенное, но очень желаемое, о-владение.
«Моя», «будь моей»… Буду. Сразу становлюсь «чужая». То есть из состояния нормального в состояние «сама не своя». И для чего спрашивается?
Это я остатками здравого смысла пытаюсь себя, уже чужую, понять. Для чего? Культура владения или о-владения умерла в жителях бывшего СССР в момент революции. А потом естественная потребность владеть, проявляющаяся несмотря на отсутствие очевидных примеров «использования и распоряжения» одним советским человеком другого (но точно такого же), задавливалась воспитанием. Поэтому после высказанного вслух «будь моей» всегда возникает приятная пауза, когда я есть чья-то, а потом… воспитание берёт верх и тяжелая ноша «распоряжаться и использовать» другого становится для жаждущего о-владением невыносимой. Возбуждающая мода оказывается слабее жесткого воспитания.
Вот тут меня начинает снедать грусть-тоска: что же, вы, так-то? Вернитесь сначала лет на сто пятьдесят назад. Хотя бы мысленно. Хотя бы почитайте. А потом уже… пробуйте владеть.
«…Здесь уместно будет сказать, потому что потом это встанет вживе, что я к Сонечке сразу отнеслась еще и как к любимой вещи, подарку, с тем чувством радостной собственности, которого у меня ни до, ни после к человеку не было — никогда, к любимым вещам — всегда. Даже не как к любимой книге, а именно — как кольцу, наконец, попавшему на нужную руку, вопиюще — моему, еще в том кургане — моему, у того цыгана — моему, кольцу так же мне радующемуся, как я — ему, так же за меня держащемуся, как я за него — самодержащемуся, неотъемлемому. Или уж — вместе с пальцем! Отношения этим не исчерпываю: плюс вся любовь, только мыслимая, еще и это.»
Еще лучше: вот не умеет так, и не беритесь. Примеривать(ся) – это уже чересчур пошло.
А меня от робких и неловких попыток о-владеть, часто незаконченных, тошнит уже. До такой степени, что подходящих и понятных каждому аналогий на данный момент придумать не могу. И всем будущим о-владетелям хочется отвечать: «Буду. Будь готов!».
(Это так должна выглядеть ссылка на статью openspace.ru, но я всё же наберусь наглости и приведу её тут полностью. Опять же только с одной целью: чтобы не потерялась. Добавлять к написанному ничего не буду: потому что надо прочесть ещё раз, подумать, а потом прочесть ещё и ещё раз, а только потом, ощутив ценность слова, тратить его. Или не тратить. Далее идет полный текст статьи Михаила Айзенберга с openspace.ru.)
«Это тайна та-та, та-та-та-та, та-та, / а точнее сказать я не вправе. / Оттого так смешна мне пустая мечта /о читателе, теле и славе», — писал когда-то Владимир Набоков. За истекшие 65 лет это заклинание стало произноситься с куда большей искренностью. Видимо, уже сильно надоели сетования о сокращении или исчезновении читателя стихов.
Это разговоры с большим стажем. «Век наш не век поэтов — жалеть, кажется, нечего, а все-таки жаль. Круг поэтов делается час от часу теснее — скоро мы будем принуждены — по недостатку слушателей, читать свои стихи друг другу на ухо. — И то хорошо» (Пушкин — Вяземскому, 1820).
Между тем читателей стихов на самом деле даже меньше, чем кажется. Многие из тех, кто читает стихи, любят не стихи, а свою любовь к стихам: свой образ «читающего стихи». Это совсем холодно. Кто-то любит определенное состояние, возникающее при чтении стихов: меланхолически-медитативное (так некоторые любят смотреть на воду). Это уже чуть теплее.
Предполагается, что стихи — это такие изделия. Товар, на который сейчас — увы! — нет спроса. И вот он, бедный, затаривается-затоваривается, гниет без употребления. Вероятно, это предположение и питает идею, что сегодня нужно не просто писать стихи, а осуществлять какие-то «амбициозные проекты».
Я верю, что есть вещи, не определяемые степенью распространения, и действие стихов никогда не замыкается в узкой (профессиональной) среде. Хотя бы потому, что само это действие одновременно и прямое, и — в еще большей мере — косвенное. Но реальное влияние поэзии на язык трудно оценить современнику, а для экскурса в прошлое нужны специальные навыки.
Так давайте попробуем изменить постановку вопроса. О чем мы говорим? Не о потере широкого читателя и не о пропаганде поэзии.
Мы говорим о языке.
Есть убеждение, что плачевно будущее языка, потерявшего питающую связь с поэзией. Соответственно, плачевно и будущее носителей этого языка.
Стихи не то, чем они кажутся. Это самая чуткая вещь на свете, они соединяют коллективный языковой опыт и личные доречевые интуиции. Исторически (точнее, доисторически) поэзия — начало языка. Но еще важнее, что эта история продолжается: язык обновляется именно поэтическими средствами, а ими сама поэзия владеет par excellence.
В поэзии есть то, чего еще нет в языке: есть разговор о самом главном — о будущем. К такому разговору готов далеко не каждый, и я совсем не уверен, что поэзию надо пропагандировать. Более того: в этом как будто не уверена сама поэзия. Если она и «идет к читателю», то очень обходным путем: скорее идет от читателя — меняется до неузнаваемости, прячется от равнодушного взгляда. Но прячется так, чтобы какого-то читателя увлечь за собой. Чтобы ее мог найти самый заинтересованный, самый «первый» читатель — тот, кто не может без нее обойтись.
Поэзия ищет тех, кто пошел бы ее искать.
Только такой читатель поэзии и нужен, только в его прочтении (которое Мандельштам называл «исполняющим пониманием») поэзия способна стать тем, чем она является на самом деле: энергией и силой, живой материей. «Стихотворение ждет юбилея, многих юбилеев, которые вернут ему его смысл» (М. Деги).
Но поэзию можно рассматривать и как философскую операцию. В этом обличье поэзия работает на то, чтобы привести человека в ситуацию незнания, отсутствия привычных опор. (Вероятно, в этом исток очень распространенной ненависти к поэзии.)
«Первые читатели» отбираются из тех, кто готов к такому состоянию: для кого оно является рабочим.
Определение «первый читатель» принадлежат Борису Дубину. Он же автор другой формулы: «травма невыговоренного опыта». «Первый читатель» тем отличается от прочих, что чувствует эту травму наравне с автором. И в особой работе языка он полноправный сотрудник, почти соавтор. Пожалуй, как раз от деятельности «первых читателей» зависит и дальнейший успех такой работы: они определяют если не направление волны, то ее скорость и дальность.
Такой читатель, как правило, запоминает стихи наизусть, впускает их в себя: они начинают жить в нем как в особом резонирующем пространстве. Какие-то цитаты, реминисценции, какие-то стиховые «мемы» входят в его речь и становятся языком его общения. Он начинает говорить стихами.
Я могу только повторить: неизвестно, кто кого ищет, кто кого выбирает. Скорее, стихи выбирают того, кто смог бы их услышать, а услышав, продолжить в себе их жизнь. Сначала тебя окликают, и уж потом ты откликаешься и замыкаешь собой «бесконечно усиливающее самонастраивающееся устройство — поэтическое произведение, развивающееся вглубь при каждом конгениальном прикосновении к нему» (В.Н. Топоров).
Но как происходит это взаимодействие — поэзии и языка? Мне представляется, что на первом — и решающем — этапе действуют какие-то самые активные агенты: переносчики, разносчики «нового трепета», новых вибраций. Они вторгаются в коснеющие, застывающие массивы языка и приводят их в движение.
Море языка начинает волноваться.
Меняется не словарь — изменяется ритм (существования и внутренней речи). Какая-то частота пульсаций. Ближайшие слои языка начинают следовать примеру агентов: копировать их повадку. Они учат мысль собственной пластике, динамике. Учат ее иначе двигаться.
И научить этому могут только стихи.
Вот куда торопиться космос, планомерно умертвляя последние 2 года наиболее известных представителей культуры и науки? Вчера умер Милорад Павич. Кто будет на следующей неделе? И для кого расчищается это пространство?
Относительно способа письма, которым пользовался Набоков. Картонные карточки, на которых он писал. В инете есть фото карточек «Лауры», которые, думаю, приводить сюда не надо. Так вот, это не только его фишка, но (имхо) и как раз тот самый волшебный пендаль, который помогает организовать себя и текст. Части прозы не растягиваются излишне, не теряется ритм. Карточки позволяют контролировать такие нюансы. Писать по карточке, по две карточке или более в день – более понятный процесс, чем «писать повесть». Они наглядны – позволяют радоваться своим маленьких достижениям.
В общем хорошая и правильная организация работы во всех отношениях!
Опубликовали новое интервью Бродского И.А. (Иосиф Бродский: Мой враг – вульгарность. Валентина Полухина). Как всегда читала с конца, т.к. чтение с начала вызывает тоску и ощущение, что собеседники ещё не доверяют друг другу и говорят каждый о своём. Вот откуда у меня такая самоуверенность? Или это как обязательная часть взросления – надо уметь сомневаться во всем и доверять только своим ощущениям. Тем более, что г-н Бродский И.А. говорит о чём-то схожем, но более внятно и более четко оговаривая важность. Зато чтение с конца почти всегда передает создавшуюся в тексте гармонию и помогает обострить внимание и увидеть ранее незамеченное.
Вообще всё интервью как всегда своевременно.
«…для поэта, если ты не пишешь, ты не существуешь. Духовное достижение становится профессиональным. Писать стихи – как психологический механизм молитвы, это обращение к Богу: ты не уверен, слышит ли Он тебя, но ты слышишь себя.»
И потом ещё про музыку, как продолжение моего вчерашнего обострения восторгов от концерта Вивальди для флейты:
«Однажды ночью слушал Моцарта и услышал то, чего я хотел достичь в своей жизни, в человеческих отношениях, а это возможно достичь только в искусстве. Цель поэзии – to strike this note, to get to a higher plane of regard.»
Похоже, ещё немного и я уверюсь в высшие силы. По крайней мере дважды в день возможность видеть подтверждение собственной включенности в космический разум вызывает обеспокоенности и провоцирует желание понять причины и следствия происходящего.
Статья для пущей сохранности в вордовском файле вот тут.
День какой-то очень урожайный на интересные новости. Не такие, которые из ряда вон выходящие, а такие, которые и почитать интересно и узнать для себя что-то новое.
Например, строительство еще одного адронного коллайдера, причем российского. Оказывается в России есть еще остатки коммунизма. Хотя жители Дубна говорят, что их в коммунизм поместили, но мне-то понятно, что раз его строили «всем миром», а потом только у них он оказался, то его точно там хоть как-то построили и это его остатки. Вот о такой поре Ленин должен был мечтать – «жизнь после коммунизма»! Неокоммунизм с научным уклоном.
Кроме того, появился шор-лист «Букера», в статье о котором есть много неизвестных мне и привлекательных имен. И мои предпочтения совпадают с творчеством некоторых авторов. Радостно, когда можно планировать чтение, добавляя в него новые авторские имена. Такие же ощущения вызвала и статья о номинантах на премию А. Линдгрен.
Из раздела «правда восторжествовала» очень хочется отметить информацию о том, что чтение Кафки улучшает умственные способности (даже и не сомневалась), и телевизионщики заметили, что некоторые документальные фильмы нуждаются в порицании, особенно «Плесень» с ее дурацкой озвучкой. А те, что наградили, не забыть бы посмотреть.
А если помолюсь и все же справлюсь,
То как меня потом изобразят друзья:
В граните с пожелтевшею эмалью
Иль глыбой камня, перед ней – скамья?
Для скептиков тут следовало бы добавить фотографию могилы Волошина около Коктебеля – гору, на вершине которой он похоронен, и тропинку к его могиле, на которой прямо в горной породе высечена скамья. И желательно это все с птичьего полета, чтобы были изображены и вид с одной стороны на море, а с другой – на виноградные поля в долинах между горами, и сама могила, и скамейка. А рядом бы – фото с кладбищенской могилкой. Все познаётся в сравнении.
наполняя смыслом смерть другого человека,
я вчера читала стихи её дочери.
а мечты сбываются, но не так, как хочется.