С Новым 2010 Годом
Дорогие мои друзья и Близкие!!!
Желаю, чтобы в новом году с Вами случалось всё самое лучшее, а Вы выбирали из этого лучшего желаемое!
Наконец-то я могу торжественно сообщить всем-всем-всем, что незаметная для большинства, но ощутимая для меня и моего самого близкого меньшинства полугодовая работа закончена и на свет появился Молодежный поэтический дневник «РАЗНОТОЧИЕ». В него вошли мои стихи вместе с творчеством Ала Пантелят и Евгении Бутенко.
Разноточие. Обложка и корешок
Книга выпущена издательством «Норд-Пресс», Донецк, на русском и украинском языках на 120 страницах. У книжки есть плотная лакированная обложка, а внутри – фотографии авторов, их мнения о книге и, самое главное, тексты стихотворений, большинство из которых опубликовано на бумаге впервые.
Сколько на эту книгу было угрохано времени и сил уточнять уже бесполезно. И всё равно первое, что обнаружили в книжке родные – это опечатку (благо, всего одну), а потом уже – много новых для них стихотворений. Мама как всегда удивляет своими предпочтениями из моих текстов: «Дива» и «Акт-покупка», хотя мне уже следовало бы привыкнуть.
Для особо любопытных маленькие вырезки из книги – что-то вроде презентации с вступлением, содержанием и примером страниц каждого из авторов:
Бывают такие циничные взрослые, от которых даже самый инфантильный мазохист безболезненно набирается уму-разуму.
Мне снова кажется… я бабочка, я кукла.
Я в лентах разноцветных. Ты же с лупой
Разглядываешь странный экземпляр
Людей ли, насекомых, и моляр
Потачиваешь острым язычком
В раздумьях тяжких. За твоим сачком
Гонялась я сама, меняя краски,
Пока вот не попалась. И с опаской,
Одевшись в кокон, жду иголок острых.
Хотя, по сути, всё довольно просто:
То бабочки из гусениц – в полёт (!),
С людьми же всё как раз наоборот:
Им после лёгкого порханья на свободе –
Любовный кокон по последней моде.
Ты спишь, наверно, или пьёшь кофе, а у меня снова ломка:
Ни серьезные документы, ни телефоны, звонящие громко,
Не отвлекают меня от мыслей о твоём плече,
К которому тяготит моя голова… На алыче
Цветы распускаются и, даря ароматы,
Обещают быть желтым и фиолетовым фруктом…
Так и мне этим сонным бесполезным утром
Хочется стать яркой охристой ягодой,
Выросшей рядом с тобой – фиолетовой –
Из одинаковых светлых цветков, облепивших дерево нежной ватою,
Чтобы касаться тебя фруктовой кожей тонкой
И светится сквозь неё косточкой-сердечком.
И если бы я не знала, как мои мечтанья пагубны,
Какой я бываю в них беспечной,
И какими они грозят бедами,
То придавалась бы им вечно.
Обед. Темно, потому что электрическое освещение утомило и его выключили, а окон нет, тихо, потому что половина сотрудников до работы не добралась, а клиенты тем более сидят по домам, и мурашки по коже – то ли от холода, то ли от Цветаевой.
«…Думаю, что даже платьице на ней было не театральное, не нарочное, а собственное, летнее, — шестнадцатилетнее, может быть?
— Ходил на спектакль Второй студии. Видал Вашу Сонечку…
Так она для всех сразу и стала моей Сонечкой, — такая же моя, как мои серебряные кольца и браслеты — или передник с монистами — которых никому в голову не могло прийти у меня оспаривать — за никому, кроме меня, не-нужностью.»
М. Цветаева, «Повесть о Сонечке» .
Мне конечно про «летнее, – шестнадцатилетнее» понравилось. А потом уже рассуждения про «её». И тут мне пришло в голову, что это и подсознательное, и уже мода такая. После отмены социально разрешенного владения другим человеком – крепостничества и рабства – появилось социальное неразрешенное, но очень желаемое, о-владение.
«Моя», «будь моей»… Буду. Сразу становлюсь «чужая». То есть из состояния нормального в состояние «сама не своя». И для чего спрашивается?
Это я остатками здравого смысла пытаюсь себя, уже чужую, понять. Для чего? Культура владения или о-владения умерла в жителях бывшего СССР в момент революции. А потом естественная потребность владеть, проявляющаяся несмотря на отсутствие очевидных примеров «использования и распоряжения» одним советским человеком другого (но точно такого же), задавливалась воспитанием. Поэтому после высказанного вслух «будь моей» всегда возникает приятная пауза, когда я есть чья-то, а потом… воспитание берёт верх и тяжелая ноша «распоряжаться и использовать» другого становится для жаждущего о-владением невыносимой. Возбуждающая мода оказывается слабее жесткого воспитания.
Вот тут меня начинает снедать грусть-тоска: что же, вы, так-то? Вернитесь сначала лет на сто пятьдесят назад. Хотя бы мысленно. Хотя бы почитайте. А потом уже… пробуйте владеть.
«…Здесь уместно будет сказать, потому что потом это встанет вживе, что я к Сонечке сразу отнеслась еще и как к любимой вещи, подарку, с тем чувством радостной собственности, которого у меня ни до, ни после к человеку не было — никогда, к любимым вещам — всегда. Даже не как к любимой книге, а именно — как кольцу, наконец, попавшему на нужную руку, вопиюще — моему, еще в том кургане — моему, у того цыгана — моему, кольцу так же мне радующемуся, как я — ему, так же за меня держащемуся, как я за него — самодержащемуся, неотъемлемому. Или уж — вместе с пальцем! Отношения этим не исчерпываю: плюс вся любовь, только мыслимая, еще и это.»
Еще лучше: вот не умеет так, и не беритесь. Примеривать(ся) – это уже чересчур пошло.
А меня от робких и неловких попыток о-владеть, часто незаконченных, тошнит уже. До такой степени, что подходящих и понятных каждому аналогий на данный момент придумать не могу. И всем будущим о-владетелям хочется отвечать: «Буду. Будь готов!».
Тётушка К’ирпич варила гречневую кашу и напевала старые лесные песенки. На улице стояла чудесная погода и запах каши, минуя лёгкие занавески, через открытое окно выбирался на полянку, смешивался с ароматом Иван-да-Марья, поднимался к дубам и на уровне беличьего дупла растворялся в утреннем воздухе. Хозяйка дупла принюхивалась и лущила орехи: раз Тётушка К’ирпич готовит, то пора завтракать и кормить детишек. Потому как пара часов и солнце станет в зените, принося с собой новые хлопоты. С ветки белке было видно, как Дядюшка К’арпич появился на тропинке из-за серого бугра и, сгорбившись, побрел к дому, спрятанному в корнях старого дерева. Дядюшка тащил удочку и пустой садок для рыбы.
Мимо пролетела сойка, и солнце вынырнуло из-за кромки леса.
- Раз-два-три-волка плясали на опушке, раз-два-барашка они притащили с собой, чтобы ели волчицы – развлекались зверууушки, – пела Тётушка К’ирпич и помешивала кашу.
За её спиной зашуршал листьями половика Дядюшка К’арпич. Тётушка усилила последнюю «у» и с пируэтом в звонком «и» бросилась ему на шею, чмокнула в бородатую щёку и заглянула в грустные глаза. Отпрянула от них и погладила чуб мужа.
- Снова ничего?
Дядюшка удрученно кивнул и отвернулся от внимательного взгляда жены. Со вздохом сказал:
- Ничего… Уже первый месяц лета на исходе, и снова ничего.
Жена затихла и уткнулась носом мужу в плечо. Уже оттуда ласково заговорила:
- Может быть, дождей мало было весной, да и снега зимой совсем не было… Ты же помнишь. Сегодня луна была в дымке, ты видел?
Муж в знак согласия уткнулся подбородком ей в макушку и приобнял лапой с удочкой.
- Ну, вот, – продолжала Тётушка – А раз дымка, значит после обеда быть дождю. Воды в реке прибавится, и точно что-то будет. Завтра утром будет. Новая вода принесёт.
Тётушка совсем замерла на плече мужа, а он со вздохом закрыл глаза и обмяк в её объятиях.
Так они и стояли, пока на окошко не прыгнула мама-белка, и брошенный ею орех не застучал по полу дома. Тётушка К’ирпич чмокнула мужа и пошла гасить огонь под кашей, а Дядюшка пошёл убирать снасти. Обычно в это время они готовились спать, чтобы пережить знойный лесной полдень: Тётушка пела колыбельные песни, а Дядюшка стелил новые листья на их кровать и читал утреннюю газету. Сегодня читать ему не хотелось: вчерашняя первая полоса «Лесных новостей» кричала о новых землях вверх по реке до самого третьего притока, а это значило, что зверью стало ещё вольготней. Хорошие новости для жителей леса, но не для него. И уж точно не для его ненаглядной певуньи. Вчера он побоялся ей сказать, что люди из любимой ею Щебетовки тоже ушли. Как ушли из всех окрестных деревень. А вместе с их уходом в лесу всё иначе.
Поэтому всю ночь, пока Дядюшка ждал улова, его мучила совесть, что они утаил газетные сплетни от жены. А вместе с рассветом появилось предчувствие, что он стар и бессилен и никак не может поддержать их семью.
Уже в кровати ему снова вспомнился племянник, который ушёл жить ближе к трассе. Перед уходом тот рассказывал, что там всегда есть чем поживиться. И для этого не надо ждать оттепели…
- Ты про что думаешь? – жена улеглась рядом.
К’арпич закряхтел совсем по-старчески:
- Нечего мне в реке ловить. Точно нечего. Нет там уже никого. Надо к дороге идти. Люди там… и поймать что-то можно.
- Милый… ну, что ты снова? «К дороге, да к дороге». Мы здесь живем. Здесь! А до дороги три дня пути. И, если мы живем тут, то всё, что ты там поймаешь, я приготовить не успею. А переезжать я не буду. Тут твой отец жил, мама твоя. Поймаешь. Помяни мое слово! Поймаешь!
- Поймаю. – удрученно ответил К’арпич, посмотрел на жену, поцеловал её в лоб и сразу заснул.
Разбудила Дядюшку мысль о шуме машины, который он слышал, когда возвращался домой. Как будто она через лес ехала. Он знал, как шумят машины, потому как племянник как-то во время одной общей ловли учуял людей – у него, молодого, был лучший нюх – и потащил Дядю к их лагерю. Несколько мужчин приехали по северной дорожке на тарахтящем железном транспорте. Они долго что-то ели и пили, ловили рыбу. Племянник К’арпича суетился и надеялся, что и им с Дядюшкой что-то перепадёт, да рыбаки быстро собрались и уехали по той же дороге, что появились.
Сейчас эта история вспомнилась, и Дядюшка спешно привёл себя в порядок и взял снасти. Жена спала ещё, и он незамеченным вышел из дома. Только начинало вечереть, но тени были уже длинные, а под высокими деревьями была приятная прохлада и много таинственных и укромных мест.
Дядюшка К’арпич торопливо шёл в направлении шума, который слышал утром. Хотя почти всю дорогу ему казалось, что шум ему померещился из-за вчерашней газеты, у него появилась слабая надежда, что сегодня ему повезёт точно так, как говорила жена. Только улов будет не по реке, а совсем в другом месте.
Он прошёл речку вброд, медвежий пригорок и орешники, когда добрался до поляны, на которой отдыхала компания людей. Они были шумные и плохо пахли. Дядюшка успокоился: они были именно там, где он хотел их найти, – притаился и начал ждать.
Уже ближе к полуночи люди совсем развеселились и начали танцевать и обниматься, как он обнимал свою жену. Потому трое заговорили громче других друг с другом. Остальные или напугались, или начали успокаивать тех троих. Один из ссорящихся толкнул другого в костёр. Тот закричал, забился в пламени, а потом оно пропало, и на поляне стало темно и очень шумно. Дядюшка К’арпич видел, как люди суетятся, толкаются, слышал как они кричат. Он терпеливо ждал и дождался.
Свой улов Дядюшка положил в садок, когда уже начало сереть: сначала ласково трогал лапами и приговаривал, как всё чудесно. А потом затрусил по лесу обратно к дому. Переходя реку, садок нёс прямо перед собой и любовался уловом. Он уже торжествовал и предвкушал, как обрадуется жена.
У него перед глазами стояла его счастливая Тётушка К’ирпич с кастрюлькой гречневой каши и орехами. Он любовался, как она выставляет их на стол, а он ставит рядышком свой садок. Как они в четыре руки достают его улов и кладут его на самое большое блюдо. Тётушка украшает его орехами и вкусными листьями. Колдует над ним, колдует. А у него дух захватывает от её сноровки и плавных движений. И потом… Потом происходит самый торжественный момент в его жизни!
Сколько же он его ждал? Когда это в последний раз происходило: стол, каша, блюдо? Тогда его улов не был таким долгожданным: тогда речка регулярно давала Дядюшке добычу, и он был счастлив, молод и горд собой, что он обеспечивает себя и свою жену необходимым. Сколько речной воды утекло с тех времён… Теперь он стар. И жена – тоже. Но зато улов его много лучше прежних. Таких раньше, он ни разу не приносил.
Тётушка К’ирпич, как будто почуяла, что мужу сегодня повезёт. Сразу по его уходу, начала суетиться по дому. Покружила по лесу в поисках новых травок и пряностей. Прихорошилась. И как Дядюшка появился на пороге с полным садком, ждала его у плиты. Заплаканная, радостная и встревоженная одновременно.
Он сначала прятал улов за спиной: хотел пошутить, что снова нет ничего. Но потом увидел глаза жены и не смог ничего сказать. Только руку вытянул вперёд и вверх. Добыча ещё чуть шевелилась и ёжилась под взглядами семейной пары.
Дядюшка не выдержал первым и изрёк:
- Вот старая! Накрывай! Принёс.
Она засуетилась, как в прежние времена, затанцевала бёдрами и глазами. Он помогал ей и старался не мешать одновременно. В паузах, когда надо было ждать приготовления, Тётушка засыпала его вопросами и рассуждениями:
- Где поймал? Жирненький улов такой! Хотя не выросший ещё. Особенный. Не было у нас таких. У меня рецепт один есть: может быть не только на сегодня хватит. И полнолуние ещё завтра… Ты знаешь? Полнолуние!? Может быть… Так где поймал? Вижу, что не речной он: вода приносила только старых или жизнью измученных. Откуда? – и продолжила колдовать над блюдом.
- После орешника. Отдыхали несколько человек, молодые все. Весёлые были, как на осенние праздники. А потом ссориться начали. Вот оттуда…
- Ой, дорогой мой!! Повезло нам как! Хороший улов тебе попался! Упырь ты мой ненаглядный. – Ворковала жена возле затихшей души на самой большой тарелке. – Если я правильно разглядела, то он ещё и другого человеческого существа не пробовал, тогда назавтра, в полную луну, мы можем попытаться завести себе детишек.
Дядюшка удручённо крякнули и, защищаясь, забубнил:
- Завести?.. Нежить ненаглядная моя, а кормить то мы их чем будем?
- Брось волноваться, ужас лесной! Вот одни приехали – тебе добыча. Будут ещё, и детей накормим. Люди, они такие… в лес душами тянуться и тут их и оставляют. Вот и готово уже. Пробуй ненаглядный мой.
Федя растерянно смотрел на продавца воздушных шариков: сколько подарить? Пять? Десять? Сердечки или животных? Или много разноцветных? Ей нравятся фиолетовые цветы, а какие шарики? Торговец резиновой радостью оценивающе глянул на мнущегося на месте молодого человека и, пошевелив перебитым носом, после подбадривающего мычания изрек:
- Берите пару сердечек, не прогадаете… можно ваш и её инициалы написать на каждом… у меня есть фломастер.
Федя смутился такой проницательности и выдавил из себя:
- А по чём сердечки?
- По десятке, – оживился продавец, – резина хорошая, держат форму месяц-два. Пощупайте!
И подтолкнул палку с привязанными шарами в сторону молодого человека, одновременно сдавливая красный шар уверенной рукой. У Феди перед глазами вместо шарика возникли оборочки и шелк нижнего белья любимой и его ладонь на нём. Он судорожно вздрогнул и дёрнулся искать по карманам кошелёк. Денег было намного больше необходимых двух десяток – зарплату на заводе задерживали больше трёх месяцев и вчера выдали всё сразу. По этому поводу вместе с коллегами были бурные отмечания, съевшие такую сумму, которую ни в какое другое время Федя ни за что не потратил бы на гулянье, но всё равно портмоне было ощутимо полным. Он пролистал перепутанные купюры, стиснул зубы и в упор посмотрел на продавца:
- А сколько за все?
Тот аж присел от неожиданности. Опять замычал, как корова, требующая дойки, и вперился взглядом в связку шаров на палке, которая возвышалась над его головой ещё на половину его роста. Посмотрел на Федю, потом на синего медведя с уродливым носом и со стихающим мычанием выдавил из себя воздух и невнятное:
- ..ссстииииааа!
- Сколько?! – не понял Федя.
- Двести… восемьдесят. Нет… Двести восемьдесят пять!
Федя нахмурился и снова полистал деньги:
- Двести пятьдесят.
- Неаа! Ну, мужик! Тут больше двадцати пяти шаров! Ты глянь: чебурашка, три сердца, разноцветные, животные! Откуда тут двести пятьдесят! Я и так по минимуму.
- Больше денег нет. Или двести пятьдесят, или нисколько.
Продавец сглотнул, нервно попереминался с ноги на ногу:
- Ладно! Только без медведя: двести пятьдесят без синего медведя!!! По рукам?
Федя посмотрел на уродливый нос мишки, на перебитый нос продавца и шлепнул того по протянутой ладони. Пока продавец судорожно отматывал веревку медведя от палки, Федор отсчитывал деньги. В кошельке остались два мятых рубля и пятёрка. «Как раз хватит на проезд и на ужин что-то перехватить» – пронеслось в мозгу.
Передавая шары, продавец бубнил что-то ободряющее насчет того, что «ей» будет приятно, шары самые лучшие и прочные, а медведя он обещал дочке. Федя ответно кивал и пытался выровнять сбившееся дыхание.
Как он очутился на дороге, ведущей к дому Иры, помнил Фёдор плохо. Где-то около парка вспомнилось, что к остановке он подошёл, но в автобус, естественно, с шариками не поместился. Даже не пытался туда влезть. А ещё восторженные глаза двухлетки на маминых руках запомнились.
Около дома любимой он наконец-то остановился и перевёл дыхание. На втором этаже в квартире Ирины на кухне и в зале горел свет. От окон веялось теплом в промозглую и туманную осень. Шторы не были задернуты, и Федор рассмотрел маму Ирину Петровну на кухне около плиты и светящийся голубой экран в зале.
Шарики цеплялись за нижние ветки тополя. Из подъезда вышел пожилой мужчина в тёплой шапке и куртке, мрачно посмотрел на Фёдора, на окна и протопал мимо.
Фёдор твердил про себя бесконечную мантру: «Ты лучше всех на свете. Самая красивая. Самая неповторимая. Самая ласковая. Самая…». И так без конца… Костяшки на палке с шариками побелели, и рука начала неметь, а Федор не двигался и повторял: «Я готов на всё на свете ради тебя. На всё-всё! Я люблю тебя. Люблю. I lofe yu. Je t’aimai. Люблю.».
Ирина Петровна закончила жарить лук и переставляла сковороду на подоконник, когда увидела напротив окна серую фигуру с разноцветным пятном воздушных шариков. Ей захотелось стряхнуть с шеи и плеч невидимую тяжёлую шаль, так напряженно выглядел парень за окном.
- Ира!! Ирина! Иди сюда! Вылазь из ванной.
- Что? Мама, что случилось? – Ирина держала в одно руке подводку для глаз, а в другой колпачок от неё. Остановилась в дверях кухни. – Ты чего кричишь?
- Твой скромный герой пришёл. Вон, мнётся опять напротив и в окна заглядывает.
- Ой, мама, я глаза крашу, а ты меня выдернула! – Ирина фыркнула и сделала попытку уйти.
- Стой говорю! И подойди к окну, – одернула мама. – Глянь, что у него!
- Ну, что у него может быть? Опять вяленький букетик?! Дешёвые конфетки?! – Ирина шла к окну и возмущенно жестикулировала. Около подоконника застыла как вкопанная.
Мама опять попыталась скинуть невидимую шаль:
- Они дофигища денег стоят… Зарплата за месяц моя и отца. Не меньше.
- Он дурак!.. – выдохнула Ира.
- Ещё какой. – Мать посмотрела на наштукатурённую дочь и, почуяв носом запах газа, вспомнила про плиту. – Ещё какой, раз тебя так любит. – Бросила, кряхтя и уже отходя от окна. И зашумела кастрюлями.
Дочь стояла около подоконника, не шевелясь, пока мать нарезала картошку в кастрюлю, налила масла, поставила греться котлеты.
Когда масло начало скворчать, Ирина резко отпрянула от окна и бросилась в свою комнату. Уже оттуда донеслись её всхлипы и шум брошённой вещи.
Мама пошла следом, подняла опрокинутый стул, обняла рыдающую дочь и, гладя её по голове, начала причитать:
- Доченька, ну чего ты?.. Ну, бестолковый он. Ну, бывает. Выйди, поговори с ним, пригласи в дом. Я картошечку как раз приготовила, накормим его, спросим какие планы у мальчика. А он ничего. Глаза у него ласковые, хорошие…
- Мааама… Ты ничего не понимаешь!! Ничего!!! – Ирина рыдала и размазывала косметику по лицу. – Ни-че-го!!!
- Ну, что я не понимаю, кровинушка ты моя, что?
- Он их выпустил! Выпустил, понимаешь??! ПОНИМАЕШЬ?
Фёдор стоял посредине дорожки, прямо перед окнами и вдыхал воздух полной грудью. Он смотрел то на окна любимой, то на уменьшающееся в тусклом небе разноцветное пятно воздушных шаров. Они радовали его увлажнившиеся глаза и кричали на весь мир:
- Здесь живёт самая любимая и самая чудесная девушка на свете!
Михаил Айзенберг: возможность высказывания
(Это так должна выглядеть ссылка на статью openspace.ru, но я всё же наберусь наглости и приведу её тут полностью. Опять же только с одной целью: чтобы не потерялась. Добавлять к написанному ничего не буду: потому что надо прочесть ещё раз, подумать, а потом прочесть ещё и ещё раз, а только потом, ощутив ценность слова, тратить его. Или не тратить. Далее идет полный текст статьи Михаила Айзенберга с openspace.ru.)
«Это тайна та-та, та-та-та-та, та-та, / а точнее сказать я не вправе. / Оттого так смешна мне пустая мечта /о читателе, теле и славе», — писал когда-то Владимир Набоков. За истекшие 65 лет это заклинание стало произноситься с куда большей искренностью. Видимо, уже сильно надоели сетования о сокращении или исчезновении читателя стихов.
Это разговоры с большим стажем. «Век наш не век поэтов — жалеть, кажется, нечего, а все-таки жаль. Круг поэтов делается час от часу теснее — скоро мы будем принуждены — по недостатку слушателей, читать свои стихи друг другу на ухо. — И то хорошо» (Пушкин — Вяземскому, 1820).
Между тем читателей стихов на самом деле даже меньше, чем кажется. Многие из тех, кто читает стихи, любят не стихи, а свою любовь к стихам: свой образ «читающего стихи». Это совсем холодно. Кто-то любит определенное состояние, возникающее при чтении стихов: меланхолически-медитативное (так некоторые любят смотреть на воду). Это уже чуть теплее.
Предполагается, что стихи — это такие изделия. Товар, на который сейчас — увы! — нет спроса. И вот он, бедный, затаривается-затоваривается, гниет без употребления. Вероятно, это предположение и питает идею, что сегодня нужно не просто писать стихи, а осуществлять какие-то «амбициозные проекты».
Я верю, что есть вещи, не определяемые степенью распространения, и действие стихов никогда не замыкается в узкой (профессиональной) среде. Хотя бы потому, что само это действие одновременно и прямое, и — в еще большей мере — косвенное. Но реальное влияние поэзии на язык трудно оценить современнику, а для экскурса в прошлое нужны специальные навыки.
Так давайте попробуем изменить постановку вопроса. О чем мы говорим? Не о потере широкого читателя и не о пропаганде поэзии.
Мы говорим о языке.
Есть убеждение, что плачевно будущее языка, потерявшего питающую связь с поэзией. Соответственно, плачевно и будущее носителей этого языка.
Стихи не то, чем они кажутся. Это самая чуткая вещь на свете, они соединяют коллективный языковой опыт и личные доречевые интуиции. Исторически (точнее, доисторически) поэзия — начало языка. Но еще важнее, что эта история продолжается: язык обновляется именно поэтическими средствами, а ими сама поэзия владеет par excellence.
В поэзии есть то, чего еще нет в языке: есть разговор о самом главном — о будущем. К такому разговору готов далеко не каждый, и я совсем не уверен, что поэзию надо пропагандировать. Более того: в этом как будто не уверена сама поэзия. Если она и «идет к читателю», то очень обходным путем: скорее идет от читателя — меняется до неузнаваемости, прячется от равнодушного взгляда. Но прячется так, чтобы какого-то читателя увлечь за собой. Чтобы ее мог найти самый заинтересованный, самый «первый» читатель — тот, кто не может без нее обойтись.
Поэзия ищет тех, кто пошел бы ее искать.
Только такой читатель поэзии и нужен, только в его прочтении (которое Мандельштам называл «исполняющим пониманием») поэзия способна стать тем, чем она является на самом деле: энергией и силой, живой материей. «Стихотворение ждет юбилея, многих юбилеев, которые вернут ему его смысл» (М. Деги).
Но поэзию можно рассматривать и как философскую операцию. В этом обличье поэзия работает на то, чтобы привести человека в ситуацию незнания, отсутствия привычных опор. (Вероятно, в этом исток очень распространенной ненависти к поэзии.)
«Первые читатели» отбираются из тех, кто готов к такому состоянию: для кого оно является рабочим.
Определение «первый читатель» принадлежат Борису Дубину. Он же автор другой формулы: «травма невыговоренного опыта». «Первый читатель» тем отличается от прочих, что чувствует эту травму наравне с автором. И в особой работе языка он полноправный сотрудник, почти соавтор. Пожалуй, как раз от деятельности «первых читателей» зависит и дальнейший успех такой работы: они определяют если не направление волны, то ее скорость и дальность.
Такой читатель, как правило, запоминает стихи наизусть, впускает их в себя: они начинают жить в нем как в особом резонирующем пространстве. Какие-то цитаты, реминисценции, какие-то стиховые «мемы» входят в его речь и становятся языком его общения. Он начинает говорить стихами.
Я могу только повторить: неизвестно, кто кого ищет, кто кого выбирает. Скорее, стихи выбирают того, кто смог бы их услышать, а услышав, продолжить в себе их жизнь. Сначала тебя окликают, и уж потом ты откликаешься и замыкаешь собой «бесконечно усиливающее самонастраивающееся устройство — поэтическое произведение, развивающееся вглубь при каждом конгениальном прикосновении к нему» (В.Н. Топоров).
Но как происходит это взаимодействие — поэзии и языка? Мне представляется, что на первом — и решающем — этапе действуют какие-то самые активные агенты: переносчики, разносчики «нового трепета», новых вибраций. Они вторгаются в коснеющие, застывающие массивы языка и приводят их в движение.
Море языка начинает волноваться.
Меняется не словарь — изменяется ритм (существования и внутренней речи). Какая-то частота пульсаций. Ближайшие слои языка начинают следовать примеру агентов: копировать их повадку. Они учат мысль собственной пластике, динамике. Учат ее иначе двигаться.
И научить этому могут только стихи.