Алиса Пилах

Хорист стоит перед зеркалом, трогает пуговки
На новой рубашке из льна. «Шугабейб-шугабейб» –
Поёт приемник. Выступать сегодня на публике.
Хористу, не радио.
И будут ему рады ли,
Пока что неизвестно…
Хорист – напротив зеркала, касается бабочки.
Ладно ли она одета, сменить не надо ли?
На булавке и запонках подходят ей камешки?
Хористу, не радио,
Хотя если бы радио
В камешках и с бабочкой
Выступало на сцене для песне-почитателей,
То даже после длительного разбирательства
Многие бы не заметили особой разницы
Между этим хористом
И тем звучащим волнистым,
То есть волновым, приемником.
Поэтому и выглядят все хористы утомленными
Выбором перед зеркалом
Почти все время –
Тяжелое бремя
Борьбы с аппаратурой
Сказывается.

Хорист лежит поперёк койки напротив зеркала
Пьяный сильно. Снимал напряжение нервное
Коньяком, подружками без закуси, курением.
Он пел на радио,
Слушателей радовал.
Исполняя старые романсы,
Разволновался.
Также как радио волнуется, музицируя,
Исполняя хориста песни. Перемирие
Живых исполнителей с поющими машинами
Наконец-то достигнуто!
Волнуются они в равной мере,
И всегда пели
Для одних и тех же.

«Ты опять в моем желудке –
Здравствуй, паника!»…
Нет хорошей доброй шутки,
Или пряника,
Чтобы высмеять мой страх
Или вытолкать
Из-под ребер. Ордена
Вслед за пытками –
После каждого припадка
Опасения
Для вселенского порядка –
Награждение:
Смелость видеть свысока
Птицей сильною,
Как скрывают облака
Путей линии
И столбы транспортировки
Электричества.
А летать же без страховки
Неприлично так!
И вот кубарем летишь,
Вроде с крыльями,
А потом уже – малыш
Обессиленный,
Не имеющий ни крыльев,
Ни когтистых лап.
И опять кошмар постылый
Замедляет такт
Кровотока в животе.
Харакири бы
Сделать панике моей.
Перемирие
Воцарилось бы в минуту
Суицидную
В моем брюхе пресловутом.
Да обидно так
От полета потерять
Ощущения,
И поэтому опять
Я в смятении…

мне иногда так стыдно за себя, что я лишь фантик:
немного разноцветный, из бумаги для конфет.
конечно, хорошо смотрюсь в руке или серванте –
вмещаю в своем чреве весь конфеточный секрет.
а если меня вывернуть и съесть мою начинку,
то стану я помятым и изжеванным в боках.
порадовать смогу людей я сочною картинкой,
и то, если погладит меня легкая рука.
сегодня жму на спины ближним братьям по коробке,
и жду своей кончины, сохраняя свой багаж,
а был бы я хорошенький, родись я винной пробкой –
мой запах бы добавился в изысканный купаж.
я глупо размечтался. я – преглупая бумажка.
и роль моя мне кажется из ряда вон плохой!
ах, если бы хоть кто-нибудь, а лучше даже каждый!
разглаживал бы фантики, пускай даже ногой!!!

Столовая в Новом свете, которая возвращает назад в «светлое будущее».
Все фото сделаны Базальтовым Фавном.

Западня – сестра Любопытства или Плохого Зрения?

И Чертополох  для Бабочки – Цветок

В долгом пути за утраченным домом

Почти по Гейне… Мечты о Пальме

… Справа возле Тариэла
Лев лежал, мечом сраженный,
Слева – тигр, убитый насмерть,
Алой кровью обагренный.

Шепотом. Ночные секреты

Среди суеты большого Города тоже случается Радуга

Всегда есть выбор

Happy End

 *   Фавн –  лесной бог, живёт в чащах, уединённых пещерах или близ шумящих источников, где он предсказывает будущее, ловит птиц и преследует нимф. С человеком он общается или во сне, или издали, пугая и предостерегая его лесными голосами

Все фотографии сделаны Базальтовым Фавном.

Вид с горы Волошина на Коктебель

Дом Волошина

Мыс Хамелеон

Доисторическим ящером охраняет он покой Мертвой и Тихой бухт

Море Коктебеля

Причудливые формы Кара Дага

Проходя через Шайтановы Ворота … 

оставляешь за спиной Золотые

Лев, охраняющий Ворота

Что дарит Кара Даг после долгого подъема…

Нигде нет такого неба, как в Коктебеле… 

Нигде море так не шумит, как в Коктебеле…

Поэтому, попав в Коктебель однажды, ты будешь возвращаться к нему снова и снова

 Продолжение следует …

Все фото сделаны AleGrimm.

Мир такой прозрачный – люди-души.
Их так просто ощущать и слушать.
Видеть. Временами знать.

Мир такой кристальный – люди-птицы
При Луне порхают. Сладко спиться
Многим. Днем возносит воздух единицы.
Вместе – от земли не оторвать.

Мир такой туманный – люди-тени
По ошибкам отмеряют поколенья.
Верят только в позе на коленях,
Словно силятся зверинцем стать.

Мир такой упругий – люди-шины
Души продали за пепел и машины,
Крылья пропили, разгладили морщины,
Обрядились в швы и крепдешины,
Так что невозможно их узнать.

Мир такой смолистый – люди-мясо
Высшим силам скорчили гримасу,
И бездушной беспородной массой
Варятся в горниле. Час за часом
Плавятся до жидкости, до газа,
Чтобы мир дошел до новой фазы –
До прозрачности, усвоенной не сразу.
И опять с начала все начать.

А.К.

Ты знаешь, что твои мечты об Африке
Не сильно непохожи на мои?
И мы смогли бы в нашем жизне-графике,
Который кажется ко всем неумолим,
А к нам изрядно добр, и наши глупости
Свидетельствуют в пользу доброты,
Найти дыру. И крылья наши выпустив,
Отбросивши боязни высоты,
Незнания традиций, кухни варварской
И нелюбви к пернатым, сделать шаг
И оттолкнуться, чтобы этот шар людской
Нас перенес в другой архипелаг.

Игрушечные солдатики на подставках:
Матрос, индеец размахивает томагавком,
Пехотный с ружьем, командир уланов, –
Воюют на тумбе. А я над сметаной
С блинчиками сижу,
Смотрю на солдатиков – вот же жуть!
У них же точно были прообразы,
По которым они в пластмассе созданы.
И думаю, что лучше бы было наоборот:
Не вояки на тумбе, и блины – мне в рот,
А собрались бы солдаты над блюдом с блинами,
Привлеченные запахом, и, звеня орденами
За уже съеденные вареники и хачапури,
Соревновались бы в поедании и культуре
Еды. Потом выпили бы за мир во всем мире
И разбрелись по своим квартирам.
И не было бы тогда мировых и гражданских…
Скорее всего, это чересчур по-дамски
Так рассуждать. Или даже по-детски…
И не заменят убийство вкусные клёцки.
Так что совсем наоборот не сработает,
И, тяготясь неразрешимыми заботами
О солдатах для мирных целей,
Я попрошу, чтобы блины не ели
Мои близкие. И сама их есть не стану.
И, не боясь показаться странной,
Заверну солдатиков в блинчики
И похороню их, обезличенных
Вкусною маминой стряпнёю.
Чтобы прекратить войну, пусть даже она кажется игрою.