Алиса Пилах

Я, бабочковая фея и черный котенок стояли на берегу Рубикона и втроем смотрели в сторону другого берега.
Я боялась повернуть голову и посмотреть вниз на моих спутников, потому как точно знала, что их глаза станут вопросительными при малейшем моем кивке. От этих нерадостных предчувствий я еще зорче всматривалась в дымку над водой, пытаясь высмотреть противоположный берег, и сильнее цеплялась за лямки рюкзака. Жалко, что в нем было уже почти пусто и мои усилия не к чему было прилагать. Жалко, что вафли и мармелад закончились.
Жалко, что, преодолев такое расстояние до реки, я так и не определилась, как мне попасть на ту сторону.
Превращения в рыб или птиц отпадали. Бабочковая фея, наверно, смогла бы перелететь. Хотя уверенности в этом не было, но она бы постаралась. В крайнем случае, пару раз я могла бы ее поддержать для передышки. А вот что делать с черным котенком? Он не перевоплощался совершенно, не имел крыльев и плавать не умел. Заколдовать его мы с феей пытались ранее, чтоб не отставал и не исчезал неожиданно, но лишь потратили волшебные слова и привлекли фейский голод. На него и были истрачены все сладости. Посему мост было не из чего строить, и мне, наверно, надо было оставаться существом с руками, которое могло бы котенка взять и успокоить при переходе через реку, после перенесенного при колдовстве стресса.
И из-за стараний феи исправить балованного друга, она была слаба и превратить меня теперь могла лишь во что-то простое, которое вряд ли реку переплывет или перелетит. И мне около реки было совершенно ясно, что наши старания исправить товарища были несвоевременными. Благо, что котенок хранил невозмутимость и ничем нам не указывал на нашу ошибку.
Можно было снова превратиться в гидру, спрятать котенка в пасти и переплыть, иногда поддерживая фею, но тогда друзья узнали бы о моем втором недружелюбном «Я», чего мне вовсе не хотелось. И потом, вдруг я-гидра решит полакомиться таким беззащитным кошачьим мясом?..
А течение Рубикона сильное – утянет в океан безвестности любое слабое существо. И волны усиливает ветер – неопытный летун запросто окажется в воде. Или заблудится в этом подобии тумана над волнами. Так мне казалось с этого берега. Может быть, на том все спокойнее?.. И эта дымка над рекою скрывает ласковый покой более дружелюбной земли?.. И насколько она далеко?
Я сильнее потянула за лямки рюкзака, они впились мне в плечи, а пустая банка из-под мармелада через его ткань – в лопатку. Банка была как раз кстати! Я вытащила ее из рюкзака – теперь он был совершенно пуст, и в нем не осталось ни единого доказательства пройденного пути – и, лихо размахнувшись, запустила ее вперед, в сторону другого берега Рубикона. Она исчезла в надводной дымке. Мы ждали всплеска ее падения в воду, или шелеста сгибаемого камыша, или звона бьющегося о камни стекла… Тишина… Совершенно тихо.
Гул первых секунд ее полета отдавался в моих внутренностях, и мне казалось, что внутри меня также пусто, как в банке.
Я посмотрела на друзей: фея все также вглядывалась вперед, а черный котенок лизнул лапку и улегся в выжидательную позу мордой к воде.
Рубикон. Моя собственный Рубикон. Позади Цезаря стояла армия. А позади меня? Позади меня…
Мои руки опустились, мой взгляд – за ними, я повернулась и уставилась на свои следы на влажном песке. Один. Второй. Третий… Цепочка из-за горизонта, через раздвинутый кустарник, по примятой траве, в прибрежных отпечатках приближалась к Рубикону. Как будто каждый шаг был отмерян и отложен по линейке. Ровненько и прямиком к реке.
И явным препятствием к движению следов были только мои ноги.
Я посмотрела на друзей и занесла ботинок над рекой…
Фея вспорхнула мне на левое плечо, а котенок спрятался в пустой рюкзак, согревая мне спину и высовывая морду под правым ухом.
Похоже, продолжая мои следы, мне пора идти вперед.