Алиса Пилах

Боковые лавочки на перроне, стоящие уже после общественного туалета и совсем далеко от здания вокзала, – самое печальное место на свете. Даже самые длинные поезда из столицы не останавливаются так, чтобы их вагоны были возле этих скамеек. Зато с них видно весь перрон. И поезда кажутся бесконечными. Особенно когда трогаются и медленно разгоняются. А на клумбах рядом с ними останки кустиков пионов охраняют саженцы пурпурных роз.
И с этих лавочек можно заметить приходящие составы раньше, чем с перрона.
Я выучила расписание наизусть и каждый день приходила на боковые лавочки. Бабочковая фея и черный котенок не знали о моих ожиданиях – отправляли меня по утрам в человеческое сообщество, а вечером рассказывали вместо меня о его новостях, основываясь на наблюдениях из окна нашего дома за происходящим, чаще – за поведением деревьев и перистостью облаков. Они и раньше никогда не ошибались, поэтому в дни ожиданий я даже не сомневалась, что в человеческом мире без меня все происходит именно так, как они говорили. Стягивала шарф, снимала ботинки, расплетала косички и мы пили вечерний чай с дневным нектаром под их разговоры и мое молчаливое согласие. А после все повторялось по расписанию.
Я ждала поезд с воздушными шариками в окнах и шлейфом мыльных пузырей. Наверно, сначала должна была появиться музыка, а потом уже разноцветный локомотив. И поезд должен был состоять всего из нескольких вагонов: для музыкантов, для поваров, готовящих мороженное, для большой перины, на которой днем можно прыгать, а ночью спать, и один – для Ее размышлений. И еще один полувагончик для подарков. Может быть, в нем даже был один сюрприз для меня. На память.
Иногда я приносила с собой цветные конвертики с Ее письмами и перечитывала их, сидя на лавочке. Иногда дождь и липкий снег смазывали волнительные буквы, и такое письмо брать на перрон второй раз было опасно. Написанное в письмах, чересчур растревоженное влагой, по возвращению домой могли найти мои друзья, и мне пришлось бы объяснять конверты в карманах и причину умножения их ранее незаметного содержимого. К годовщине пришлось все письма спрятать дома, и ждать лишь с воспоминаниями. Хорошо, что этот уголок перрона стал родным, и его черты обрели некие особенности писем: усталая сосна с мертвою верхушкой, потерянный детский мяч, укрытый ее нижними ветками, нарисованная на штукатурке забора скрипка с треснувшими струнами и отколовшимися кусками на местах колков, амальгамой покрытое здание смотрителя перрона, отражавшее для меня лишь мою фигуру и лавочки, а для всех остальных – остальной мир. И множество других мелочей. И самое главное – рельсы! По которым должна была приехать Она.
В среду после полудня было облачно и морозно. Я натянула шарф до носа, чтобы не вдыхать прохладный воздух. Черный котенок появился первым и очень броско – по геройски сиганул на снежную шапку куста пионов и, сбив ее массой своего тела, развалился на клумбе. Бабочковая фея сидела рядом со мной на лавочке и смотрела на меня снизу вверх. Запах из термоса, принесенного друзьями, пробился через шарф и соблазнял меня мыслями о теплом молоке и меде. Я вытащила руки из карманов и прижала ладони к теплому сосуду, а фея обняла их сверху и потерлась щекой о косточки правой руки.
Мне стало лучше – даже если сегодня снова Она не приедет, благодаря друзьям я согрелась.
Мы досидели до положенного часа, а по дороге домой фея рассказала мне, что появление Сиреневой Королевы всегда должно начинаться с прихода запаха ее любимых цветов. И если я вдруг его не почувствую, то черный котенок не сможет его пропустить никак.
Больше на перрон я не ходила. А когда мне очень тосковалось, то мы вместе с феей и котенком открывали окно и ждали появления запаха сирени. И мечтали о том времени, когда будет тепло.