С этого момент меня нет еще больше, чем до него.
Вернусь кем-то. Тоже еще.
Иногда мне кажется,
Что в моей зале на ковре есть Княжество
С лесами, рекой, волками и воинами.
И между узорами и полосками стройными
Стоят дома, идут дороги, мельница, кузница,
Есть школа, церковь и поле кукурузится.
А под столом, где стоит компьютер
Живут драконы и циклопик лютый.
От этого вечером, когда совсем тихо
(Читай – одиноко. И каждый стих тому – улика),
Я боюсь резко опускать ступни с дивана на ковер,
Чтобы не примять Княжество-узор.
Боковые лавочки на перроне, стоящие уже после общественного туалета и совсем далеко от здания вокзала, – самое печальное место на свете. Даже самые длинные поезда из столицы не останавливаются так, чтобы их вагоны были возле этих скамеек. Зато с них видно весь перрон. И поезда кажутся бесконечными. Особенно когда трогаются и медленно разгоняются. А на клумбах рядом с ними останки кустиков пионов охраняют саженцы пурпурных роз.
И с этих лавочек можно заметить приходящие составы раньше, чем с перрона.
Я выучила расписание наизусть и каждый день приходила на боковые лавочки. Бабочковая фея и черный котенок не знали о моих ожиданиях – отправляли меня по утрам в человеческое сообщество, а вечером рассказывали вместо меня о его новостях, основываясь на наблюдениях из окна нашего дома за происходящим, чаще – за поведением деревьев и перистостью облаков. Они и раньше никогда не ошибались, поэтому в дни ожиданий я даже не сомневалась, что в человеческом мире без меня все происходит именно так, как они говорили. Стягивала шарф, снимала ботинки, расплетала косички и мы пили вечерний чай с дневным нектаром под их разговоры и мое молчаливое согласие. А после все повторялось по расписанию.
Я ждала поезд с воздушными шариками в окнах и шлейфом мыльных пузырей. Наверно, сначала должна была появиться музыка, а потом уже разноцветный локомотив. И поезд должен был состоять всего из нескольких вагонов: для музыкантов, для поваров, готовящих мороженное, для большой перины, на которой днем можно прыгать, а ночью спать, и один – для Ее размышлений. И еще один полувагончик для подарков. Может быть, в нем даже был один сюрприз для меня. На память.
Иногда я приносила с собой цветные конвертики с Ее письмами и перечитывала их, сидя на лавочке. Иногда дождь и липкий снег смазывали волнительные буквы, и такое письмо брать на перрон второй раз было опасно. Написанное в письмах, чересчур растревоженное влагой, по возвращению домой могли найти мои друзья, и мне пришлось бы объяснять конверты в карманах и причину умножения их ранее незаметного содержимого. К годовщине пришлось все письма спрятать дома, и ждать лишь с воспоминаниями. Хорошо, что этот уголок перрона стал родным, и его черты обрели некие особенности писем: усталая сосна с мертвою верхушкой, потерянный детский мяч, укрытый ее нижними ветками, нарисованная на штукатурке забора скрипка с треснувшими струнами и отколовшимися кусками на местах колков, амальгамой покрытое здание смотрителя перрона, отражавшее для меня лишь мою фигуру и лавочки, а для всех остальных – остальной мир. И множество других мелочей. И самое главное – рельсы! По которым должна была приехать Она.
В среду после полудня было облачно и морозно. Я натянула шарф до носа, чтобы не вдыхать прохладный воздух. Черный котенок появился первым и очень броско – по геройски сиганул на снежную шапку куста пионов и, сбив ее массой своего тела, развалился на клумбе. Бабочковая фея сидела рядом со мной на лавочке и смотрела на меня снизу вверх. Запах из термоса, принесенного друзьями, пробился через шарф и соблазнял меня мыслями о теплом молоке и меде. Я вытащила руки из карманов и прижала ладони к теплому сосуду, а фея обняла их сверху и потерлась щекой о косточки правой руки.
Мне стало лучше – даже если сегодня снова Она не приедет, благодаря друзьям я согрелась.
Мы досидели до положенного часа, а по дороге домой фея рассказала мне, что появление Сиреневой Королевы всегда должно начинаться с прихода запаха ее любимых цветов. И если я вдруг его не почувствую, то черный котенок не сможет его пропустить никак.
Больше на перрон я не ходила. А когда мне очень тосковалось, то мы вместе с феей и котенком открывали окно и ждали появления запаха сирени. И мечтали о том времени, когда будет тепло.
один в поле воин без оружия
(подраздел – «я и диссертация»)
Я, бабочковая фея и черный котенок стояли на берегу Рубикона и втроем смотрели в сторону другого берега.
Я боялась повернуть голову и посмотреть вниз на моих спутников, потому как точно знала, что их глаза станут вопросительными при малейшем моем кивке. От этих нерадостных предчувствий я еще зорче всматривалась в дымку над водой, пытаясь высмотреть противоположный берег, и сильнее цеплялась за лямки рюкзака. Жалко, что в нем было уже почти пусто и мои усилия не к чему было прилагать. Жалко, что вафли и мармелад закончились.
Жалко, что, преодолев такое расстояние до реки, я так и не определилась, как мне попасть на ту сторону.
Превращения в рыб или птиц отпадали. Бабочковая фея, наверно, смогла бы перелететь. Хотя уверенности в этом не было, но она бы постаралась. В крайнем случае, пару раз я могла бы ее поддержать для передышки. А вот что делать с черным котенком? Он не перевоплощался совершенно, не имел крыльев и плавать не умел. Заколдовать его мы с феей пытались ранее, чтоб не отставал и не исчезал неожиданно, но лишь потратили волшебные слова и привлекли фейский голод. На него и были истрачены все сладости. Посему мост было не из чего строить, и мне, наверно, надо было оставаться существом с руками, которое могло бы котенка взять и успокоить при переходе через реку, после перенесенного при колдовстве стресса.
И из-за стараний феи исправить балованного друга, она была слаба и превратить меня теперь могла лишь во что-то простое, которое вряд ли реку переплывет или перелетит. И мне около реки было совершенно ясно, что наши старания исправить товарища были несвоевременными. Благо, что котенок хранил невозмутимость и ничем нам не указывал на нашу ошибку.
Можно было снова превратиться в гидру, спрятать котенка в пасти и переплыть, иногда поддерживая фею, но тогда друзья узнали бы о моем втором недружелюбном «Я», чего мне вовсе не хотелось. И потом, вдруг я-гидра решит полакомиться таким беззащитным кошачьим мясом?..
А течение Рубикона сильное – утянет в океан безвестности любое слабое существо. И волны усиливает ветер – неопытный летун запросто окажется в воде. Или заблудится в этом подобии тумана над волнами. Так мне казалось с этого берега. Может быть, на том все спокойнее?.. И эта дымка над рекою скрывает ласковый покой более дружелюбной земли?.. И насколько она далеко?
Я сильнее потянула за лямки рюкзака, они впились мне в плечи, а пустая банка из-под мармелада через его ткань – в лопатку. Банка была как раз кстати! Я вытащила ее из рюкзака – теперь он был совершенно пуст, и в нем не осталось ни единого доказательства пройденного пути – и, лихо размахнувшись, запустила ее вперед, в сторону другого берега Рубикона. Она исчезла в надводной дымке. Мы ждали всплеска ее падения в воду, или шелеста сгибаемого камыша, или звона бьющегося о камни стекла… Тишина… Совершенно тихо.
Гул первых секунд ее полета отдавался в моих внутренностях, и мне казалось, что внутри меня также пусто, как в банке.
Я посмотрела на друзей: фея все также вглядывалась вперед, а черный котенок лизнул лапку и улегся в выжидательную позу мордой к воде.
Рубикон. Моя собственный Рубикон. Позади Цезаря стояла армия. А позади меня? Позади меня…
Мои руки опустились, мой взгляд – за ними, я повернулась и уставилась на свои следы на влажном песке. Один. Второй. Третий… Цепочка из-за горизонта, через раздвинутый кустарник, по примятой траве, в прибрежных отпечатках приближалась к Рубикону. Как будто каждый шаг был отмерян и отложен по линейке. Ровненько и прямиком к реке.
И явным препятствием к движению следов были только мои ноги.
Я посмотрела на друзей и занесла ботинок над рекой…
Фея вспорхнула мне на левое плечо, а котенок спрятался в пустой рюкзак, согревая мне спину и высовывая морду под правым ухом.
Похоже, продолжая мои следы, мне пора идти вперед.
Сегодня 20-летие выступления академика А.Д. Сахарова на съезде нардепов. С той самой речью, о которой так много говорят и говорили. До ее начала Горбачев сообщил съезду, что Сахаров уже выступал 7 раз и просит слова в восьмой. На что зал начал возмущаться, а представительница культуры подошла к президиуму и лично выразила свое недовольство данным фактом Горбачеву. В результате Сахарову разрешили говорить меньше, чем он планировал и просил. Пока «культура» возмущалась, а «народ» гудел, академик твердил, что обязан выступить и то, о чем собирается говорить, еще не докладывал… А после всех его пророческих предложений о необходимости разделения власти и партии, реформ в армии, учета национальных интересов, единственное, что было ему единодушным ответом из уст «представителей народа» – это упрек за потерянное на него, выступавшего уже так много раз, время…
Я давно собиралась увидеть запись этого выступления, и теперь думаю, что ее надо показывать в институтах студентам. У тех людей в том зале, что годятся мне и таким студентам в родители и дедушки, совершенно другие глаза. Хотя прошло всего 20 лет.
Даже если не сделать из нее выводы, то можно воочию увидеть неповторимую (надеюсь, что так!) историческую трагикомедию. И если очень грустно в момент, когда Сахарова пытаются мягко убрать от микрофона, выключают технику, снимают только зал и лишь по голосу Горбачева и фразе «Заберите свою речь, пожалуйста! Заберите…», понятно, что происходит, то на заключительных словах Горбачева невозможно относится к происходящему без усмешки. Михаил Сергеевич поздравляет съезд с отличной работой и желает всем двигаться в том же направлении. И это после слов Сахарова, академика, лауреата Нобелевской премии мира, о том, что этот же съезд не выполнил ни одной поставленной перед ним задачи. А потом следует прослушивание гимна. Даже если при монтаже его жестоко растянули, то Сахаров выступал все лишь в три раза больше…
Так что с годовщиной нас, у которых и гимны короче, и культура всегда может к микрофону доступ получить, и академиков, которые ей на этом пути мешают, значительно меньше.
Пишу или точнее корректирую диссертацию…
До скорых встреч и сумасшедший смайлик 