Когда мои хорошие знакомые называют меня невменяемой или, более мягко, неадекватной, я понимаю, что они правы. Только они часто ошибаются в своих оценках меня и уровне моего сумасшествия: в некоторых жизненных аспектах оно значительно сильнее. И самая сильная форма моего безумия касается литературных журналов. Мой фанатизм – желание быть в них – наиболее постоянный вечный двигатель моей жизни. Он подпитывается всеми подсознательными человеческим страхами, свойственными каждому и обостренными во мне. Моя попытка их только перечислить не объяснит мое сумасшествие, а только запутает дающих диагноз. Так что все по порядку.
Боязнь вырасти. Как попытка сохранить свой особый внутренний мир в неприкосновенности или как обыденное желание быть уникальной. Страх, который просто есть. Он рядом. Он иногда напоминает о себе огорчением при обнаружении знакомых ноток в стихотворении другого поэта или увлекательным сюжетным ходом нового бестселлера современного автора, который точно пришел мне в голову до начала прочтения этой книги.
А еще глубже – конец 90-ых. Реформы, перестройка, Украина еще в СССР. Мой дедушка уже, наверно, выходит на пенсию. Внезапно на большую сумму и на целый год выписывает около десятка журналов: «Роман-газета», «Нева», «Новый мир», «Октябрь» и еще несколько, которых вспомнить и найти не могу, обязательные – «Крестьянка», «Здоровье», «Крокодил». Это кроме постоянных газет «Правда» и «Труд». И кроме подписки на приключенческую серию книг про пиратов, за которую дедушку все ругали, так как она стоила по тем временам баснословные 70 рублей, а выходить должна была в течение нескольких лет. После этого неожиданного дедушкиного акта приобщения всей семьи к самой современной культуре, особенно литературе, и свежим новостям, несколько лет моей жизни один раз в месяц наполнены были ритуалом получения, перекладывания и перелистывания новых журнальных номеров. Я не могу вспомнить бОльшего признака стабильного настоящего и светлого будущего из моего детско-подросткового существования. Через год или два по моей просьбе родители начали выписывать мне и братьям журналы для подростков. Детям не платят заработную плату и пенсию, пионерские обязанности меня всегда только удручали, поэтому их упразднение, как и пионерии, в целом прошло почти незаметно для меня, но вот отсутствие своевременной и так ожидаемой пачки журналов в почтовом ящике стало для меня верным окончанием старого мира. К слову, из пиратской серии мы получили только одну книгу.
Мои нынешние старания наполнить свое взрослое существование похожим постоянством состояли из выписывания доступных журналов (а не все перечисленные мною издания выпускаются и сейчас или трата на них средств не есть абсурдной) на коротенький промежуток времени. И я быстро от них отказалась по многим причинам. Приятную тяжесть пришедших одновременно вместе с началом учебного года «Невы», «Нового мира», «Октября» и несколько неформатной «Роман-газеты» и потихонечку стянутых с дедушкиного письменного стола не может мне сейчас заметить ничто. Если не забываю, то раз в месяц я покупаю новый номер российского Esquire и, не распечатывая, кладу на полку в надежде когда-нибудь прочесть. Этот эрзац моих подростковых радостей вкупе с признаком прокапитастической юности и взрослости удовлетворяет меня только фактом покупки и обладания журналом. Иногда Esquire ублажает мой интеллект статьями и фото, но в светлое прошлое меня вернуть не в состоянии.
Только литературные журналы с родным типографским запахом, памятными с детства обложками и дорогими сердцу страничками и полями, ожидающими дедушкиных пометок и закладок, способны сделать меня снова счастливым ребенком, у которого впереди целый белый свет.
Так что я буду там! Во имя…, для…, потому что… Буду. Тридцатилетний рубеж позволил мне признаться (тут точно сделать признание именно себе), что публикации делают меня живее, обладают важным для меня смыслом, воплощают меня. Именно в них я есть.
Уже была в нескольких научных журналах, когда-то – в местных газетах, скоро буду где-то еще. Постараюсь быть.
В то время как во всем остальном космосе меня нет.
Кроме детских и необоснованных прошлым опытом или осознанием страхов есть еще логически обоснованные. Чтобы не быть излишне сантиментальной, добавлю их.
Страх одиночества. Журнал – это сообщество. Под общей крышей-обложкой, с общими традициями, семейными чертами и с невидимыми межличностными связями на журнальных страницах сосуществуют авторы. Вместе. Поэтическое и писательское одиночество заканчивается не при читательском прочтении, не при типографском наборе, не во время редакторского рецензирования, а при авторском самоопределении стать «журнальной» частью и написании обращения «в» или «для» редакции журнала с просьбой о публикации.
Страх смерти и боязнь быть быстро забытым после нее. У меня даже нет необходимости долго пояснять. Журнальные страницы – самый нерушимый фундамент будущего бессмертия. Именно фундамент. Многие известные и именитые писатели начинали с журнальных публикаций. Некоторые запомнятся только ими. Ко мне предыдущая фраза не относится.
Вот такой вот я невменяемый… автор.