По-моему, кукурузный початок должен быть самым священным плодом растений на Земле.
Люди годами стремятся к свету, к Высшему, ищут в себе Бога.
А вот он – в шелухе, из зерен. – Початок. Зреет в поле, тянется к солнцу. Набирается соков из земли, противостоит ветру, накапливает тепло от прикасающихся лучей. Защищает свое естество от всего внешнего и вредного шелухой. Зрея, теряет ее, выставляя напоказ румяные зернышки. Каждое из них особенное. По форме и предназначению. Их пытаются выклевать, сгрызть из средины. Некоторые зернышки отпадают из-за непрочной связи с основой.
Кукурузный початок совершенно соответствует наивысшему стремлению творческого человека. Его образу. Художник также держит в себе зернышки – свои произведения. Также бережет их. А, созрев, отбрасывает все излишнее и являет красоту свету. Служит кормом или удобрением, если его вкус не понят или несвоевременен. Роняет зерна в культурную почву для реинкарнации. Птица Феникс возрождается, не меняя облика. А кукурузный початок каждый раз нов: новая почва, новые ветра, новые лучи, также как и новая враждебная среда, растят его все вместе по иному. И воскресает он новым плодом. Как Творец.
И название у него «початок», как «начало» всех начал на близком украинском языке.
добавила рубрику «популярные темы» сайта. забавно получилось. основанием служила статистика за два с половиной месяца. и лидирует, конечно, вопрос «как избавиться от любовной зависимости». причем география страдающих вынудила меня внимательнее посмотреть на карту мира. и это же были только русскоговорящие люди!!!
Закрывай глаза. Прижимайся щекой к предплечью.
Перед взором смешаются бусы и побрякушки,
И цыганка скажет по-своему: «время лечит».
Прикоснется к виску, погладит твою макушку.
«Закрывай глаза». Старуха тебе прошепчет.
Засыпай. Дурманящий запах. Попытка стона.
Засыпай. Во сне – просыпайся. Ты – птица кречет.
И твой крик звучит, повторяя декамертоны
Из привычных тебе машинно-офисных звуков,
Из сигналов автобусов, свиста и шороха шин.
Засыпай. На тебе не рубашка, не свитер, не брюки.
На тебе только перья и ты в этих скалах один.
И леса шумят под тобою раздольно. И ветер свищет.
С поворотом твоей головы не хрустят суставы,
А вокруг горизонты свободы и запахов тыщи,
Не нужны для полета птицы ни деньги, ни слава.
Разожми кулаки, округли заостренные локти.
Засыпай. Первый взмах – и воздух тебя поднимет.
Посмотри на землю. На небо. Ты чувствуешь кто ты?
Облака совсем близко. Запомни себя под ними!
Ты знаешь, мой собачий нрав тобою успокоен:
Не скулю, брешу все реже, реже вою,
Ищу для этого укромный угол или куст.
И если выглянешь во двор, он будет пуст.
Следы твои на щебневой дорожке не согреваю брюхом.
Реже навостряю ухо
В ожидании услышать свое имя. –
Уже научен: это напряженье – зря.
И лапы не в порезах, не кровят,
А как болели…
(Ты) знаешь, мой собачий нрав обрел другое тело.
Как будто бы.
Не ожидаю больше ласки и тепла. –
И вся собачья верность утекла
По той реке, в которой ты топила
Моих сестер.
И если по привычке ты в упор
Посмотришь на меня – не ожидай почтенья.
Я – не утопленник. – И потому прощенья
Моего тебе не надо.
Но по веленью твоему, другому – знай: я рядом.
Когда мои хорошие знакомые называют меня невменяемой или, более мягко, неадекватной, я понимаю, что они правы. Только они часто ошибаются в своих оценках меня и уровне моего сумасшествия: в некоторых жизненных аспектах оно значительно сильнее. И самая сильная форма моего безумия касается литературных журналов. Мой фанатизм – желание быть в них – наиболее постоянный вечный двигатель моей жизни. Он подпитывается всеми подсознательными человеческим страхами, свойственными каждому и обостренными во мне. Моя попытка их только перечислить не объяснит мое сумасшествие, а только запутает дающих диагноз. Так что все по порядку.
Боязнь вырасти. Как попытка сохранить свой особый внутренний мир в неприкосновенности или как обыденное желание быть уникальной. Страх, который просто есть. Он рядом. Он иногда напоминает о себе огорчением при обнаружении знакомых ноток в стихотворении другого поэта или увлекательным сюжетным ходом нового бестселлера современного автора, который точно пришел мне в голову до начала прочтения этой книги.
А еще глубже – конец 90-ых. Реформы, перестройка, Украина еще в СССР. Мой дедушка уже, наверно, выходит на пенсию. Внезапно на большую сумму и на целый год выписывает около десятка журналов: «Роман-газета», «Нева», «Новый мир», «Октябрь» и еще несколько, которых вспомнить и найти не могу, обязательные – «Крестьянка», «Здоровье», «Крокодил». Это кроме постоянных газет «Правда» и «Труд». И кроме подписки на приключенческую серию книг про пиратов, за которую дедушку все ругали, так как она стоила по тем временам баснословные 70 рублей, а выходить должна была в течение нескольких лет. После этого неожиданного дедушкиного акта приобщения всей семьи к самой современной культуре, особенно литературе, и свежим новостям, несколько лет моей жизни один раз в месяц наполнены были ритуалом получения, перекладывания и перелистывания новых журнальных номеров. Я не могу вспомнить бОльшего признака стабильного настоящего и светлого будущего из моего детско-подросткового существования. Через год или два по моей просьбе родители начали выписывать мне и братьям журналы для подростков. Детям не платят заработную плату и пенсию, пионерские обязанности меня всегда только удручали, поэтому их упразднение, как и пионерии, в целом прошло почти незаметно для меня, но вот отсутствие своевременной и так ожидаемой пачки журналов в почтовом ящике стало для меня верным окончанием старого мира. К слову, из пиратской серии мы получили только одну книгу.
Мои нынешние старания наполнить свое взрослое существование похожим постоянством состояли из выписывания доступных журналов (а не все перечисленные мною издания выпускаются и сейчас или трата на них средств не есть абсурдной) на коротенький промежуток времени. И я быстро от них отказалась по многим причинам. Приятную тяжесть пришедших одновременно вместе с началом учебного года «Невы», «Нового мира», «Октября» и несколько неформатной «Роман-газеты» и потихонечку стянутых с дедушкиного письменного стола не может мне сейчас заметить ничто. Если не забываю, то раз в месяц я покупаю новый номер российского Esquire и, не распечатывая, кладу на полку в надежде когда-нибудь прочесть. Этот эрзац моих подростковых радостей вкупе с признаком прокапитастической юности и взрослости удовлетворяет меня только фактом покупки и обладания журналом. Иногда Esquire ублажает мой интеллект статьями и фото, но в светлое прошлое меня вернуть не в состоянии.
Только литературные журналы с родным типографским запахом, памятными с детства обложками и дорогими сердцу страничками и полями, ожидающими дедушкиных пометок и закладок, способны сделать меня снова счастливым ребенком, у которого впереди целый белый свет.
Так что я буду там! Во имя…, для…, потому что… Буду. Тридцатилетний рубеж позволил мне признаться (тут точно сделать признание именно себе), что публикации делают меня живее, обладают важным для меня смыслом, воплощают меня. Именно в них я есть.
Уже была в нескольких научных журналах, когда-то – в местных газетах, скоро буду где-то еще. Постараюсь быть.
В то время как во всем остальном космосе меня нет.
Кроме детских и необоснованных прошлым опытом или осознанием страхов есть еще логически обоснованные. Чтобы не быть излишне сантиментальной, добавлю их.
Страх одиночества. Журнал – это сообщество. Под общей крышей-обложкой, с общими традициями, семейными чертами и с невидимыми межличностными связями на журнальных страницах сосуществуют авторы. Вместе. Поэтическое и писательское одиночество заканчивается не при читательском прочтении, не при типографском наборе, не во время редакторского рецензирования, а при авторском самоопределении стать «журнальной» частью и написании обращения «в» или «для» редакции журнала с просьбой о публикации.
Страх смерти и боязнь быть быстро забытым после нее. У меня даже нет необходимости долго пояснять. Журнальные страницы – самый нерушимый фундамент будущего бессмертия. Именно фундамент. Многие известные и именитые писатели начинали с журнальных публикаций. Некоторые запомнятся только ими. Ко мне предыдущая фраза не относится.
Вот такой вот я невменяемый… автор.
Если бы не вчерашний и сегодняшний день, то мне пришлось бы в очередной раз взывать к небу и попросить тепла.
С Праздником Любви Всех-всех-всех!!!
Желаю Вам не только взаимных и обоюдосильных чувств, пусть нежность любимых будет откровение для Вас, а поддержка – уместной.
И, как говорят, обычно желают того, что не хватает желающему. Пусть так. И мне всего того же.
Также как и празднику, я рада приветствовать на сайте Марину Ангелолов и Вадима Верца. Располагайтесь. Наша компания не шумная, но изредка думает громко 
Один вопрос, заданный в переписке М.Н.А., и меня «прорвало» на воодушевленные восторги по поводу творчества Павла Улитина. Оправдать меня может то, что я делала попытку быть сдержанной, и тот факт, что каждое предложение его текстов можно брать в виде цитат. Ироничных, интересных, мудрых и полезных. Не уверена, что многие разделят мои ощущения. Да это для меня уже и не столь важно. В любом случае мое мнение относительно Павла Улитина в целом, и его книги «Макаров чешет затылок», изданной в 2004г. в «Новом издательстве», в частности уже трудно изменить.
Кусок письма и мое мнение соответственно.
так вот, Улитин для меня то, к чему мне хочется, как автору, стремится.
может быть даже превзойти, но к столь нахальному заявлению я пока не готова.
не-поэзия, не-проза, а что-то особое со своим ритмом. отчего он читается на одном дыхании. многое, о чем он пишет, может быть далеким мне. то есть я могу не знать лица. но так, как он писал, у меня есть потрясающая возможность оглянуться и увидеть рядом свое и близкое.
такая мысль-совершенство. она очень личная может быть для Улитина, но из-за того, Как она написана, она уже моя. мне с ней хорошо и уютно. миллионы минут моей жизни в ней. у меня ощущение, что Улитин написал повесть моей жизни. увековечил. и мне с книгой весело, потому как ирония заряжает, а часть текста хочется взять цитатами. и тут как раз опять думаю, что Улитин также делал (или делает – прошедшее время уже
кажется неподобающим).
а еще эти мгновенные картинки. даже только первую главу возьму. или не первую, но это не важно. в начале книги, значит первая. «слоны долготерпения стояли на конверте». или из «трава под снегом»: «на повороте из переулка на улицу мелькнул сюжет. помню. но сам сюжет забыл».
они так на месте всегда! когда необходимо привлечь внимание читательское и направить его в нужно русло. как 25-ый кадр в рекламе. мое внимание в книге, но и не в ней. и все же в книге целиком. а потом уже задним умом (подсознанием) понимаю, отчего текст такой особенный. образы-образы-образы. вот что у Улитина. если я смогу отвлечься от моих восторгов, то смогу вспомнить, что читаю сейчас частями интервью Набокова, так он часто говорит, что мыслит образами. но пишет-то он словами. зачастую. а Улитин образами больше намного. слова – да, но много лучше знает, что они от образов слишком отличны, чтобы много полномочий им давать.
и важное для меня – это то, как между текстом, мыслями Улитина есть цитаты и мысли «других». и еще то, как он иногда подается со вставками и комментариями. все оживает. всеобщий разум в тексте. так вроде бы не бывает, но у него так есть.
хотела не забыть сказать про ритм его произведений. это архиважно для меня. «как заклинание»? больше! по мне его тексты большее. и каждый таким должен быть. действительно Литература только с такого рода вещами по силе конкурировать должна как молитва и заклинание. и тут уже без ритма никак невозможно. а у Улитина эти точки… неожиданно-бесценные ремарки… короткие фразы. Вам не напоминает? мне очень Библию напомнило. это возможно, кощунство так говорить. но если он Так думал, как писал, то не сказать об этом, если я чувствую, я не могу.
Некоторые понравившиеся фразы (все приводить не имеет смысла, так как придется все книгу набирать):
Написать такое слово физически собственной рукой доставляло удовольствие.
Культ черновика, но до такой степени?
Чемодан не тяжелил, тяжелила мысль. Веселила перспектива.
Если надо выбирать между «жив подлец» и «смерть героя», то – что? То, пожалуй, герой еще жив и если себя не покажет, то о себе расскажет. Рано хоронить героя. Моя точка зрения имеет значение только для меня, потому что у меня с ним личные счеты. Он помог мне упасть, а не подняться. Он принял меня за кого-то еще. А казалось бы, были все возможности понять друг друга.
Я возвращусь, превозмогая тлен. Свой тлен и ваш тлен.
можно мне тебе под ноги
крошками
рассыпаться?
и боятся веника?…
были мы не близкими – хорошими, –
расстояние нас каждого – измерило…
забиться в угол,
съесть свои часы,
чтобы не видеть
сколько ты не пишешь…
и притвориться палкой колбасы,
чтобы загрызли крысы или мыши.